СТАРАЯ ПЛЕНКА

Когда в ранних сумерках поздней осени я вижу все те же панельные пятиэтажки. Когда на протоптанные между ними дорожки падает холодный свет теплых окон. Когда кто-то кричит в форточку: "Лёня, до-мой!"   Когда   раздетые   деревья шепчутся в темноте, перебирая сухими веточками    мелкие события дня. Когда   стада машин еще не вернулись со своих пастбищ во дворы, и дворы, как в давнее время, почти чисты, почти свободны. Когда слух обманно выдает какие-то шумы за звук давно отмененной    советской   электрички ...

Collapse )

(no subject)

Возвращаясь к напечатанному ( была в газетах такая рубрика).
О захухре, волочайке и блядении ..
.

    Есть у меня коробочка, в которую складываю старые слова. Далевский словарь, Соловьевская история России (это мое любимое, это особо надо и много), отдельные крошки всезнающего интернета. Конечно, не все литературный язык ( Даль - прежде всего диалекты), но все равно какая же красотища ...

    "Тогда великий князь нелюбье отложил"... " выслал им троих бояр на говорку»... " и глядел на них ярым оком» ...

    В этой коробочке живет слово "сестрич", так звали сына сестры. И "кощей" - от слова кош, снабженец в воинском обозе.        Много всего       в этой коробочке.

    Вот, навскидку, кто такой захухря? Неряха растрепанная. Кукомоя - тоже засранец, синоним. А дюндик? Очень маленького роста человек. Похожее тут дундуля - безобидное практически, вроде как дылда.

    Курощуп гораздо хуже - это злостный бабник. Волочайка - задушевная его подружка, гулящая тетенька. А бахалда? Крикливая баба. Расщеколда - баба болтливая, а базыга - это ее старый хрыч.

    А как вам баклак - тот кто "туго и скупо торгуется" (вариант - маклак, не предок ли маклера)? Баутка - это рассказик такой, побасёнка. Пекелек - бабочка. А звяньгать - хныкать. Рахбахориться - балагурить.

    Сигать - прыгать, это мы, нынешние, знаем, но у ранешних была и посига - погоня за тем, кто упрыгал, розыск. Как бы сейчас звучало: "Объявить   посигу Интерпола" ...            

    Скуксить - стащить ( спрятать в кулак, то есть в куксу). А вот спользить - это хорошее слово, значит - вылечить. Мизикать - сла-або светить, практически мерцать.

    Разлебедка - милушка, голубушка (это вам не пошлая "няша"). А вот еще комплимент для приличной девушки - "зараза". Михайло Ломоносов: «Прекрасный пол, о коль любезен вам наряд… Когда блестят на вас горящие алмазы, двойной кипит в нас жар, сугубые заразы!» В те времена имелось в виду родство заразы со словом - сразить. Наповал. Ухажеров.

    И такое вот старорусское слово - "блядение". Нет, это не дамское, это уже практически политическое: суесловие и (или) вранье.

    А знаете ли, что в старину слово маститый   означало - жирный, сочный, свежий?  Оглядываюсь вокруг ... жирные   есть,   а вот сочных, ярких  гораздо меньше.  

    Вот, кстати, в подмогу политическим, восклицающим то и дело: доколе?   почему? из-за чего? за что? зачем? для чего? В старорусском   всю эту кучу можно было заменить одним словом - вскую.    Вскую, вашу мать, не заарестовываем всех олигархов? Вскую не укрепляем рубль? Вскую не   моем сапоги в Индийском океане?

     Очень мне нравится старорусское - женитва, то есть женитьба, но мягче оно и как-то   фонетически с жатвой, полями, колосьями перекликается. Или вот киса - мешок (кисет, наверное, отсюда), тоже хорошее слово. Контекст: " картошка нынче уродилась, собрали с огорода аж десять кис". Или - борзитися, то есть спешить. Контекст: "Товарищи, борзитесь со стадионом, чемпионат уже не за горами!"

    Зеницей назывался зрачок, через который свет поступает в наши глаза, а дальше его воспринимает мозг. Свет с неба, отраженный землей. Земля на старорусском - зень. А вместо "будьте   здоровы" говорили наши предки "гой еси" (от слова гоить - исцелять).

    Гой еси, мои други и другини (тоже старое слово), утрем же свои возгри (сопли). И пусть стоит крепко наша зень и пусть будут на ней и у нее и жито (хлеб), и велелепие (величие), и увер (радость).

    И пусть идут на   хер (сокращенное, как ни странно, от слова "херувим) все колготы (неурядицы), клюки (обманы), отметники (отщепенцы, Родченков, ау!). Будем помнить, что распря означала - разор. Потщимся (постараемся), чтобы меньше мы претыкались (ошибались). Чтобы   каждое утро с реснотой (достоинством), вместе встречать брезг (рассвет) цвета российского флага - с алой полосой встающего солнца, синим небом   и   белыми чистыми облаками над нашей землей.     

   

И мы были там

Семьдесят два года назад наша молодая тогда Бабака допоздна зубрила лекции, готовясь к зачету в пединституте. На рассвете вдруг включилось радио. Это было странно, потому что оно должно было заговорить только в шесть утра. Черная тарелка на кухне густым голосом Левитана, отбивая паузы, сказала: "Сегодня . Все радиостанции. Советского Союза. Будут работать. До шести часов утра". Несколько раз, с большим смыслом : "Сегодня. Все радиостанции " ... Квартирная хозяйка тетя Наташа удивилась: какой-то город большой наши взяли? Бабака, которой было тогда двадцать лет, тоже удивилась, но пошла спать: надо было хоть сколько-то вздремнуть перед зачетом.
В четыре часа утра тетя Наташа тряханула ее за плечи:" Вставай, Люся! Вставай!" Что случилось? "Победа!"
Балкончики в их доме были маленькие, как крылечко у балконной двери, и Бабака до сих пор не понимает, как там вместилась соседская семья: трое детей и родители. Отец, фронтовик, бил в железную печную заслонку, младший сын - в сковородку, и все кричали "Победа!".
Напротив дома был госпиталь, и ходячие раненые выскочили на улицу в нижнем белье и ликовали: "Победа!". Офицеры палили в рассветное небо из пистолетов.
Весь город высыпал на улицу, большие, маленькие, старые, молодые, все кричали: "Победа!" Все. Не сговариваясь, людские реки потекли на главную пензенскую площадь. Как они не передавили тогда друг друга в той толчее? "Не знаю, - говорит Бабака, - машин на улице не было. И по тротуарам, и по мостовой шли люди. Все было запружено людьми, и площадь, и все прилегающие улицы".
Наша молодая Бабака пробилась к центру. Какие-то люди тащили на возвышение деревянную трибуну. И рано утром, Бабака не может сказать, во сколько - в пять, шесть утра, никто не смотрел на часы, на площади начался митинг. Выступал какой-то большой начальник, Бабака до сих пор не знает - первый обкома или предрик. Он успел сказать несколько слов о том, как ждали этого дня, и тут толпа зашевелилась: люди пропускали вперед маленькую девочку, лет пяти. Она несла на вытянутых руках перед собой алую домашнюю гераньку, в цветочном горшке, чтобы поставить у трибуны, потому что ну праздник же, ну, такой праздник, как же без цветов?!
И, когда она подошла, большой начальник, о котором Бабака не знает кем он был, посмотрел на девочку, на горевший огоньком маленький праздничный цветок и заплакал. И это не было странно в тот день. Потому что душевное напряжение всех звенело пронзительной нотой на самом пределе человеческих сил. Потому что до праздника дожили не все. И рядом с каждым, кто стоял в тот день на центральной площади Пензы и всех остальных городов и сел, хуторов и аулов огромной тогда еще страны, на той площади, рядом с каждым были его отец, мать, брат, сестра, муж, сын, убитые, умершие от ран, голода и нечеловеческого труда, пропавшие без вести, угнанные в неметчину.
И площадь затихла. Но тот человек за трибуной, он справился, вытер слезы по-мужски, кулаком, и продолжил говорить. Что конкретно - Бабака не помнит. Но точно - о Победе.
Она помнит весь этот день. Зачета никакого, конечно, не было. Какой зачет? По радио объявили, что в магазинах без карточек, за деньги, можно купить вино. Кто-то, наверное, и покупал, но все были пьяны совсем не от него, а от того, что впереди была немыслимая мирная жизнь, и только счастье, счастье, счастье. Потому что кончилось главное горе - война.
Бабака и подружка ее, Надя, прикрепляли свои карточки к " Главхлебу", что находился в верхней части Московской улицы. Во-первых, хлеб, который там давали, как они считали, был немного получше, чем в других магазинах. А во-вторых, там можно было отоварить карточки сразу за два дня. То есть взять сразу целый килограмм ржаного, намешанного бог знает с чем, клеклого, кислого, но все-таки хлеба. Полкило они иногда продавали на рынке  и на эти деньги покупали билет в театр.
И в тот день, 9 мая, купили. Вечером Пензенский театр драмы давал пьесу "Раскинулось море широко". Бабака не помнит автора. Помнит только, что артисты играли запредельно талантливо, что зал рукоплескал, что они выходили на поклон снова и снова, а зрители  хлопали, отбивая ладоши,  нищие, голодные, счастливые люди, победившие Гитлера и, как тогда думалось, все мировое зло.
И молодая Бабака-Люся была там, в юбке, сшитой ее мамой, моей незабвенной Бабаней, из крашеной мешковины, и ее подружка Надя, и где-то там, в немыслимой сложности и сплетениях ДНК, были мы с сестрой, и наши дети, и наши внуки. И если Бог даст, потом даже и правнуки ...
Мы все были там. Мы все дышали той, уже послевоенной, первый день как послевоенной, черемухой. Горькой и терпкой, как и любое после холода и страданий пришедшее человеческое счастье. Мы все помним никогда не виденную нами девочку с геранью и последние выстрелы в побежденную войну раненых, выбежавших на рассвете из госпиталя, и голос Левитана. Мы все помним. И все так же надеемся на счастье.
Это мои Бабаня и Дедка, контуженный под Сталинградом, снова вставший в строй и дошедший до Будапешта. Елизавета Григорьевна и Александр Осипович Бондаревы. Бабаня тоже стоит в Бессмертном Полку, потому что проводила на фронт мужа и старшего сына и растила, и кормила одна, в деревне, без копейки денег, только коровой-кормилицей и огородом еще двух младших.
А это Бабака, Мама моя молодая, Людмила Александровна Севастьянова.

Самый младший

               К   дочке  из  прекрасной  Сакартвело (на шесть веков раньше  Руси грузины приняли христианство, NASA отправила в космос в  послании инопланетным расам как образец музыкальности человечества - грузинскую песню) ...  Так вот, из прекрасной Сакартвело   приехали гости: Руслан, Марина и  их    сыночка   Баграт.

        Перед Новым годом  закатились  всей компанией   на базу отдыха.  Прямо с дороги зашли   в столовую. Баграт  -  смешной,  маленький, худенький, в шапочке с  ушками, быстрыми глазками  оглядел собрание детворы  и  расстроился: опять  все  большие вокруг!  Да что  ж такое?

        Дочка  рассказывает: " Баграт картинно страдает, что он младше всех. Усиленно страдает. Марина говорит,  что он и во дворе страдает тоже, потому что  младше всех. И среди сестер и братьев бесповоротно младший.   Однажды  пытал у матери: а сколько лет тому и этому?  Это что же, он  кругом младше?!!   И наконец, уже с отчаянием,  спросил:" А сколько лет твоему зонтику?"  Марина ответила:  "Шесть".  "Госсподи, я младше даже твоего зонтика!" -  заплакал  Баграт.

        Накануне Нового года   этот  чудесный мальчик  написал письмо Деду Морозу.

Неужели  и   среди    новогодних просителей  окажется самым  младшим? Неужели и этому  адресату покажется, что Баграт  слишком маленький  для планшета?   Дэт Марос,  чемо  дзвирпасо, как человека прошу:  гэтаква, имей совесть ...

однажды

Однажды было такое счастье.
Была темная, плотная, почти шершавая на ощупь, шуршащая оливковой листвой греческая ночь. Чуть освещенная тропинка в гору. Стол на небольшой террасе. Сверху - туманные очертания крошечного ресторанчика, а слева, впереди и внизу - небольшие сосны, макушки которых уходили невидимыми уступами все ниже и ниже к морю. Желтые фонарики качались в зеленых иглах. Дул плюшевый, но прохладный ветер. Вам холодно? - спросили официанты и принесли пледы, и укрыли ими меня и дочку. А маленький Леша был тепло одет.
Нам носили еду - тарелку за тарелкой, это был какой-то фокус - всего понемножку из очень многого. Очень многого. И есть уже было нельзя, хотя глаза и нюх, и слух - хватали все эти чудные краски и запахи, и смех двух молодых девушек и юноши - официантов. Они уговаривали по-гречески "и вот это надо попробовать, и вот это", а мы отмахивались и говорили по-русски: "нет! уже невозможно"! Они смеялись, и из-за сосны выплывало еще одно огромное блюдо с новыми образцами невыносимой вкуснятины. Мы пробовали - по кусочку. Очень вкусно, очень, но больше никак. Они опять смеялись, и на столе оказывалось блюдо с десятком диковинных фруктов и пирожных...
...Там, за верхушками сосен, внизу и вверху все было одного иссиня-черного цвета. Высокого холма мыса Сунион совсем не было, он исчез, абсолютно слившись с общим ночным полотном. И ярко залитые желтым светом руины храма Посейдона сияли в небе высоко над землей. Это было невозможно, невероятно, немыслимо, но колонны золотого храма сияли высоко в небе. А под ним, вдалеке, по этому же иссиня-черному полотну медленно плыли маленькие и тоже сияющие изнутри кораблики.
Ветер качал фонари. Сосны на цыпочках сбегали к морю. Волны внизу говорили: плюх! плюх! плюх ... Девочки-официантки смеялись. Леша хотел спать.
Мы сняли пледы, попрощались и пошли той же тропинкой вниз. Я оглядывалась, золотой храм становился виден все меньше и меньше. Вот уже только верхушки колонн, вот уже только часть архитрава, на котором Тезей два с половиной тысячелетия сражается с быком, а кентавры - с лапифами. Невозможно поверить в то, что об этом храме писал Платон, что с этого места бросился в море несчастный Эгей (может, это вовсе не миф?), и отсюда, вот отсюда стало оно навсегда Эгейским.
Я оглядываюсь еще раз. Холм заслонил храм, парящий в небе. Ночь опять зашуршала сухой листвой, каменные плиты под ногами, досыта напитанные маслом упавших оливок, глухо постукивали под каблуками. Проехал на электрокаре рабочий отеля, далеко внизу открылась дорога с ползущими по ней огоньками авто...
... Может быть, ничего этого и не было? Ни Платона, ни Эгея, ни кентавров, ни террасы, ни фонариков, ни пирожных ...
За окнами холодная ноябрьская полночь. Надо бы погладить барахло и дочитать в журнале что-то ужасно ученое про Вавилова, и спать бы уже вообще-то положено приличным старушкам. Но я лезу в свой небогатый архив, листаю папки. Вот, нашла, только это дневное, не волшебное. Просто тогда оно было рядом с той ночью, во времени и пространстве.
... Все было - и Платон, и Эгей, и сосны, и храм высоко в небе.
Все есть.



ВДОХ-ВЫДОХ

Бронхоспазм - это такая штука, будто  ты берешь воздух из стакана. А в него все время подливают воду, и воздуха становится все меньше и меньше, и когда ты начинаешь хватать уже самые верхушки , начинается паника, и надо звонить в скорую, а там тебя плохо понимают, потому что ты говоришь короткими слогами, на которые хватает   свободной от воды воздушной  верхушки.
Такое было однажды летом. Приехала скорая, а я уже напилась (вначале еще можно  пропихнуть в горло)  спазмалгонов  растолченных  и нагрела в кипятке руки, и меня отпустило, и было  слегка  позорно, вроде как симулянт.
А вчера, несмотря на жуткую панику, я выдержала  десять минут  (о, какая старушенция!). Спазмалгон, но-шпа, руки-горячая вода и корочка хлеба (оказывается, надо срочно корочку хлеба и рассасывать   во рту, не проглатывая, там срабатывает какой-то рефлекс и судорожные мыщцы - расслабляются). И все прошло. Не сразу, но прошло.
 На дрожащих лапах подошла к балкону, открыла окно. И, о какое чудо - воздух, просто воздух, который не замечаешь, когда просто дышишь, просто и легко вошел в  дыхалку, вперемешку  с   запахом  осени,  невидимыми капельками  небесной мороси,    холодным     ветром и чем-то там еще    невыносимо прекрасным, потому что - стакан разбился, и весь воздух - наш!
Какими  длинным могут быть десять минут. Каким большим - одно свободное дыхание.
Вдох-выдох, вдох-выдох ...
Люди, почему мы не понимаем   чего-то совсем  простого, пока  кто-то не оставит тебя один на один со страшным стаканом.

к такой-то матери ...

Тоска ... Что-то пошли вереницей мелкие неприятности, предательства всякие, унижения, да с пинком, да под дых , "а ничего, утрешься" ... Конечно, утрусь, без вариантов. Вторая пачка фенозепама тает, как снег.

А тут еще...

Отловили и сделали в ветклинике стерилизацию уличной красотке, темно-шоколадной Чернушке. Уже перед выпиской попросили с Женей ветеринара посмотреть, что у нее с зубами, ест странно. Оказалось - зубов у кошки нет совсем. Совсем нет зубов. А есть страшенный абсцесс. Его вскрыли, и колют антибиотики. Но ...

Но что потом? Никто же не возьмет к себе такого инвалида. И на улицу после всех этих операций как - выбрасывать, под   мостовой  спуск, опять? Раньше их там было много, хотя бы грелись как-то в кучке. Теперь никого нет (вчерашних, последних, жальчее всего - оторвали трех котят от матери, котят отвезла на передержку Лене П., кошку - в вет, на стерилизацию. Как они на меня смотрели человеческими глазами - последний самый маленький, самый замурзанный, самый трясущийся котенок и мамаша евойная Плакса, уже из клетки в вете ...)

Таксист посмотрел на мою рожу и не взял денег, протянул назад, сказал - не возьму я с вас ничего. Приехала домой и ревела, старая дура, ревела ... А сегодня сказали еще и про Чернушку...

Выход один - усыплять. Намучили ее с операцией, только очухалась - и усыплять ...

.... Кошки на треть снижают у своих хозяев рис инсульта и инфаркта. У Авраама Линкольна в Белом доме жили четыре его кошки. В первоначальном, оригинальном итальянском варианте "Золушки" ее добрая крестная фея была - кошкой.

Может быть, даже похожей на Чернушку, которую завтра надо усыплять.

Боженька, ты прости меня за эти сопли, я, конечно, знаю, что бед вокруг много и посильнее этой. Гораздо-прегораздо сильнее. Но в этот час и в этом месте передо мной - живое существо, которое хозяева три года назад выбросили на улицу. Которая выжила зимой под мостом и этим летом вывела котят. Одного - смогли поймать и отвезти Лене П., второго - машина, третьего - собака. А теперь и ее, с человеческими глазами, завтра ...

ПОДАРКИ

Совсем скоро два дня рождения - Бабакин и Лешин. Не знаю, что им подарить. И не столько потому, что с деньгами хреновато, а потому что - трудно найти такой, чтобы был эквивалентен тому, что они подарили - мне.
... Леша был на отдыхе с Сашей и родителями и там в отеле им давали время от времени к ужину или обеду - уж не знаю точно, презенты: коробочку с ванильным чаем, стеклянную трубочку с набором перцев, еще стекляшку с разноцветным сахаром, крохотную баночку с томатной пастой. И он все это собирал и складывал в свой чемодан, и вез потом через тридевять земель - бабасе в подарок.
Чай заморский мы тут вместе выпили, а остальное храню. За каждой этой немудреной штуковиной - драгоценная минута, когда Леша помнил обо мне. И дороже этих минут только сам Леша, вихры на его макушке и мягкая ладошка, и голос, который я услышу и узнаю, даже когда расстанусь с ним и уйду туда, где ничего нет.
... А Бабака у нас невыездная, спасибо пока на своих ногах, хотя и качают ее штормами прожитые 90 лет (да, через неделю - юбилей). Живет на "полном пансионе", пенсию свою отдает старшей дочери, потому как тратить ее некуда, да и негде. В магазинах не бывает. И на мой день рождения в апреле Бабака сказала: ну что же я опять без подарка? Наташа, шарф хочу тебе подарить. Очень хороший шарф, теплый. Я его связала пока глаза видели и не носила совсем. Новый шарф, очень хороший, теплый. Будет холодно в октябре, когда еще не топят, а ты его на плечи накинешь и согреешься. Хороший шарф, новый, а теплый какой. Ты возьми. Пожалуйста. И с надеждой - на меня выцветшими серо-голубыми глазами. Я сказала: давай, Бабака, тащи. Возьму с удовольствием. Она пошкрябала с палкой в свою комнату, долго двигала там ящиками шкафа и наконец появилась в дверях с подарком. Ой, - сказала я, - какой хороший шарф. Новый совсем, а теплый-то какой.
Шарф от времени (связан был лет двадцать назад) пожелтел, и моль прогрызла в нем дырочки. Но Бабакины глаза их не видели, а мне на них наплевать. Даже зашивать не стала. Пусть будет таким, как есть.
В этом году тепло держалось долго, мерзнуть в октябре не пришлось. Но я все равно достала Бабакин шарф. А заодно и Лешины гостинцы. Фотоаппарат сломался, но, лихорадочно пролистав альбом, нашла: да, я сняла тогда весной эти драгоценные подарки, дороже которых никто мне ничего не дарил. Вот они, видите? Самый сладкий в мире сахар, самая вкусная томатная паста, самый хороший, самый новый и самый теплый в мире шарф.
В доме жарко, а я все равно накинула его на плечи. Сижу вот, пишу.


подарки










ВСЯКОЕ

От Дома Союзов идут две совсем старенькие женщины. Одна полная, с пакетом и сумкой, вторая худенькая, с ридикюлем. У каждой в руке по одной красной розе ( то ли с Мартом еще поздравляли, то ли уже - с Победой). На их пути после перехода - широкая лужа. Большая старушка обходит ее слева, вдоль дома, маленькая, в стоптанных сапогах, шурует прямо. Ты что?! - кричит толстушка, - ты что делаешь ?! Худенькая оборачивается. Все лицо в складочку, в каждой морщине улыбка. А я, - говорит хулиганским голосом, - с детства по лужам хожу!
Подцепились под ручку и пошли дальше

    ***                                  

    Магазин. Молодая женщина рассматривает комбинезончик. Ой, какая прелесть, и кармашки в клеточку, и пуговки чудо. Но вот не маловат ли, мы крупненькие, как бы в попе бы не узковато ... или ничего? Продавщица: да вы оставьте залог и примерьте дома. Только ноги помойте хорошо, чтобы не запачкать. Женщина, задумчиво: да ноги помоем, не вопрос ... ладно, так сколько вы говорите?

    Продавщица кладет в пакет собачью одежку: носите на здоровье! Приходите еще.

    КОРОБОЧКА

    Есть у меня коробочка, в которую складываю старые слова. Далевский словарь, Соловьевская история (это мое любимое, это отдельно потом и много), отдельные крошки всезнающего интернета. Конечно, не все литературный язык ( Даль - прежде всего диалекты), но все равно,  какая же красотища ...
    "Тогда великий князь нелюбье отложил"... " выслал им троих бояр на говорку»... " и глядел на них ярым оком» ...
    В этой коробочке живет слово "сестрич", так  звали сына сестры. И "кощей" - от слова "кош", снабженец в воинском обозе. Ой, много всего в коробочке.
    Вот, навскидку, кто такой захухря? Неряха растрепанная. А дюндик? Очень маленького роста человек. Похожее тут дундуля - безобидное практически, вроде как дылда. Курощуп гораздо хуже -  злостный бабник. Волочайка -  его задушевная подружка, гулящая тетенька. А бахалда? Крикливая баба. Расщеколда - баба болтливая, а базыга - это ее старый хрыч. А как вам баклак - тот кто "туго и скупо торгуется" ( вариант - маклак, не предок ли маклера)? А баутка - это рассказик такой, побасёнка. Пекелек - бабочка. А звяньгать - хныкать. Рахбахориться - балагурить. Сигать - прыгать, это мы, нынешние, знаем, но у ранешних была и посига - погоня за тем, кто упрыгал. Скуксить - стащить ( спрятать в кулак, то есть в куксу). А вот спользить - это хорошее слово, значит - вылечить. Мизикать - сла-або светить, практически мерцать.
    И вот очень нравится - разлебедка. Не пошлая няша какая-нибудь, а разлебедка - милушка то есть, голубушка.
    Продолжение следует.